Sunday, July 15, 2018

.............................

    Когда я пишу свои посты в блогах, я перерываю кучу информации.    И иногда мне попадаются ссылки на  книги или заметки  в газете или журнальные обзоры или интервью или стихотворения, в которых описывается  Нью-Йорк, и которые написаны достаточно известными людьми- писателями, поэтами, художниками, актерами... Иногда это целая книга, посвященная Нью-Йорку, а бывает- только глава, или стихотворение, или просто несколько строчек.
Отдельные цитаты из этих работ я использую  у себя в моем блоге, но остальное добро просто пропадает, что очень мне обидно.  Вот я и завела  свою собственную "книжную полку", где я  публикую  отрывки из книг, журналов и газет статей, которые мне показались интересными.   
   

  Оглавление

Жюль Верн. Плавающий город ................................................. 
Сергей Есенин. Железный Миргород (очерки об Америке)......
Лев Троцкий. Моя жизнь.........................................................…
Шолом-Алейхем. Мальчик Мотел..........................................…..
Дина Рубина. Бабий ветер   ………………………………………………...




Максим Горький. Город Желтого Дьявола

       Максим Горький  вместе актрисой Московского Художественного театра М.Ф.Андреевой     приплыл в Нью-Йорк в  апреле 1906 года.  Приплыл он собирать деньги на революцию. Встретили его весьма торжественно- "Встретили меня очень торжественно и шумно, в течение 48 часов весь Нью Ёрк был наполнен различными статьями обо мне и цели моего приезда". В первый же день Горький на приеме, устроенном в его честь сказал:  «Я чувствую себя как дома,  я не пробыл здесь и одного часа, но уже почувствовал, что это крупнейший город и Соединенные Штаты — величайшая страна на земле…»


      Горького и Андрееву  поселили в  очень приличной гостинице.  И все было просто чудесно, пока не выяснилось, что Андреева- вовсе не жена Горького, как он  ее всем представлял, а любовница, а жена осталась в России. Разгорелся скандал, отель отказался предоставлять Горькому комнату. Вот что Максим Горький писал  Л. Б. Красину, позднее первому внешней торговли:

      "Газета «Уорлд» поместила статью, в коей доказывала, что я, во-первых, — двоеженец, во-вторых, — анархист. Напечатала портрет моей первой жены с детьми, брошенной мною на произвол судьбы и умирающей с голода. Факт — позорный. Все шарахнулись в сторону от меня. Из трех отелей выгнали".

     Я подробно рассказывала про историю этой поездки   в  одном из своих постов, а сейчас просто публикую выдержки из этого  написанного в 1906 году рассказа. 

(....) 
Это — город, это — Нью-Йорк. На берегу стоят двадцатиэтажные дома, безмолвные и темные «скребницы неба». Квадратные, лишенные желания быть красивыми, тупые, тяжелые здания поднимаются вверх угрюмо и скучно. В каждом доме чувствуется надменная кичливость своею высотой, своим уродством. В окнах нет цветов и не видно детей...
Издали город кажется огромной челюстью, с неровными, черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора, страдающий ожирением.
Войдя в него, чувствуешь, что ты попал в желудок из камня и железа, — в желудок, который проглотил несколько миллионов людей и растирает, переваривает их.
Улица — скользкое, алчное горло, по нему куда-то вглубь плывут темные куски пищи города — живые люди. Везде — над головой, под ногами и рядом с тобой — живет, грохочет, торжествуя свои победы, железо. Вызванное к жизни силою Золота, одушевленное им, оно окружает человека своей паутиной, глушит его, сосет кровь и мозг, пожирает мускулы и нервы и растет, растет, опираясь на безмолвный камень, все шире раскидывая звенья своей цепи.

Как огромные черви, ползут локомотивы, влача за собою вагоны, крякают, подобно жирным уткам, рожки автомобилей, угрюмо воет электричество, душный воздух напоен, точно губка влагой, тысячами ревущих звуков. Придавленный к этому грязному городу, испачканный дымом фабрик, он неподвижен среди высоких стен, покрытых копотью.
 На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья деревьев мертво висят на ветвях, — возвышаются темные монументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их, когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью города. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях многоэтажных домов, они кажутся карликами в черной тени высоких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, остановились и, полуослепленные, грустно, с болью в сердце смотрят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, черные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стерли из памяти людей значение творцов свободы.(....)

По тротуарам спешно идут люди туда и сюда, по всем направлениям улиц. Их всасывают глубокие поры каменных стен. Торжествующий гул железа, громкий вой электричества, гремящий шум работ по устройству новой сети металла, новых стен из камня — все это заглушает голоса людей, как буря в океане — крики птиц.
Лица людей неподвижно спокойны — должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы — в глазах у них порою светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа — не светится в глазах людей. И эта энергия без свободы напоминает холодный блеск ножа, который еще не успели иступить. Это — свобода слепых орудий в руках Желтого Дьявола — Золота.

Я впервые вижу такой чудовищный город, и никогда еще люди не казались мне так ничтожны, так порабощены. И в то же время я нигде не встречал их такими трагикомически довольными собой, каковы они в этом жадном и грязном желудке обжоры, который впал от жадности в идиотизм и с диким ревом скота пожирает мозги и нервы...(…)
Полный текст рассказа можно прочитать вот здесь 

Monday, March 19, 2018

Дина Рубина Бабий ветер

Дина Рубина – популярный прозаик, одна из самых читаемых в России писательниц.   Ее романы  переведены на болгарский, английский, польский, немецкий языки, иврит. Тиражи книг выходят стотысячными экземплярами. Книга "Бабий ветер" написана совсем недавно, и впервые издана в  2017 году. Главная героиня "Бабьего ветра" Галина – косметолог,  она эмигрировала в Америку, живет там, в Нью-Йорке, в Бруклине,  уже четверть века, имеет свою клиентуру.
Бабий Ветер
(...)
…Если твоя героиня будет маникюршей или косметологом, пусть живет и работает здесь, в Соединенных Штатах Америки. Именно в Нью-Йорке. Знаешь почему? Здесь богаче, пестрее и диковинней панорама физиономий и судеб. В эту кипящую кастрюлю только руку запусти – что угодно выудишь: от царевны-лягушки до зубастого крокодила. К тому же, здесь у тебя, у автора, больше возможностей сменить декорации: твоя героиня, если она не дура, в нужный момент спрячет подальше свой лайсенс косметолога (слово «лицензия» у нас, русскоязычных, не употребляется) и вытащит из лифчика старенький скромный лайсенс маникюрши… И отлично сможет подрабатывать в дедском садике. Не удивляйся, это не описка. Я имею в виду наваристую халтуру в «деДском садике», дневном клубе для стариков. И это – отдельная поэма, со своим сюжетом, своими героями, своими драмами и уморительными скетчами – оставим на потом. Причем учти: дома для престарелых, где тоже заработок – дай боже, существенно отличаются от «садика». (...)


Если исключить Бруклин из городской черты Нью-Йорка, он стал бы четвертым по населенности городом США. Вполне себе такая небольшая страна с очень кудрявым, кипучим и разно-всяким населением; со своими давным-давно заведенными порядками, своими бандитами и полицейскими, нищими и богачами, своими бизнесами, школами, библиотеками, музеями и концертными залами; своим роскошным Ботаническим садом и величественным кладбищем Грин-Вуд; со знаменитым деревянным променадом вдоль океана; своими ресторанами, магазинами, молельными и похоронными домами, прачечными-химчистками, косметическими и массажными салонами…


Так уж получилось, что приземлилась я в Бруклине; на Манхэттен денег не было, в Квинсе обитала в основном горская и бухарская, чужеватая мне публика. А ехать в другие боро (borough – отметь себе словцо, придуманное в английском языке специально для обозначения составной части Большого Нью-Йорка: Манхэттен, Квинс, Бруклин, Стэтен-Айленд и Бронкс – пять нью-йоркских боро; упомянешь вскользь, проявишь компетенцию) – так вот, тащиться куда-то дальше просто не имело смысла.
(.....)
…Моя нынешняя квартира, уже третья за эти двадцать пять лет, вполне меня устраивает. Здесь это называют «ван-бедрум»: просторная гостиная с двумя большими окнами; приличная – метров аж пятнадцать – спальня; кухня вот крошечная, просто тазик для белья, даже вспоминается табуретка «слоник» из парикмахерского детства, зато роскошная двенадцатиметровая прихожая, вместившая и гардероб, и холодильник, и кушетку – на случай приблудившихся гостей. Мне даже удалось втиснуть туда книжный шкаф – «юзаный», но «с характером, с раньшего времени»: с дверцами, застекленными таинственным зеленоватым стеклом в частых свинцовых переплетах. Шкаф этот собиралась выкинуть соседка пани Мозалевска, я же, как увидела эти переплеты и бронзовые ручки-гирьки, вцепилась в него и не пустила, так что грузчики порадовались: не пришлось стаскивать его вниз, подвинули только в несколько рывков по лестничной клетке.


Дому нашему почти сто лет. Шестиэтажный, из красного кирпича, огромный-квадратный, жилой-пожилой, последний дом перед океаном. От основного Брайтона отделен проспектом Оушен-парквей, одной из крупных магистралей Бруклина, и упирается в такой симпатичный старый парчок, за которым – полоса бесконечного горизонта: то синего, то серого, то искристого, то маслянисто-черного. Это океан. Это – то, что я вижу из своих окон. А конкретно, вижу я старинную вышку и знаменитый «бордвок»: деревянную набережную с заносами песка и старыми кружевными фонарями, с зелеными металлическими бочками для мусора, с уходящими в воду нагромождениями черных камней волнореза…


Совсем неподалеку – легендарный Кони-Айленд, приморский парк с аттракционами – помнишь веселую песенку сестер Бэрри: «Кони-Айленд, Кони-Айленд…»? Парк недавно восстановили, аттракционы отремонтировали и запустили, колесо обозрения, как гигантская мельница, перемалывает в воздухе зыбкую музыку, и она кружит и тает, и вновь кружит, приперченная криками чаек…

Могла ли я представить, что когда-нибудь все это – гремучий сабвей с его железными ступенями, «Гамбринус», «Визави» и ресторан «Татьяна», веселые аттракционы, карусель и колесо обозрения – будут просто окрестностями моего жилья, просто моим районом?.. И знаешь, мне здесь уютно и хорошо; отдерну утром штору, открою окно – «Бабий ветер», дурацкая привычка к счастью…
Здесь практически не осталось коренных американцев, которые много лет жили себе и жили в окрестных домах за мизерные деньги. Они просто тихо вымерли. Их сменили русские евреи, а тех сегодня тихо вытесняют узбеки. Лифты во всех домах относительно новые, лет по двадцать. Но выглядят устало и пахнут русской едой: щами, гречневой кашей, мясом и жареной картошкой.


Главное, отсюда три остановки автобусом до Кони-Айленд-авеню, где, собственно, и обретается…
…А ведь неплохо описать ее, нашу знаменитую Кони-Айленд-авеню, которую не особо знакомые с английским советские эмигранты, безбожно коверкая, называли «Сони-Исланд-авеню», на свой лад прочитывая английское название.


Она описана в сотне разных романов, и русских, и нерусских, так что будь с ней поаккуратней, не киксани. Эта длинная, широкая и, в общем-то, унылая кишка совсем не походит на манхэттенские авеню с небоскребами.
По вывескам заведений, здесь расположенных, можно писать историю советской эмиграции в США. Именно на Кони-Айленд-авеню сосредоточены до сих пор «русские» бизнесы: рестораны, магазины, ателье и салоны, синагоги, школы, кар-сервисы, гаражи, брачные агентства и похоронные дома. Всю географию СССР в прямом и переносном смысле ты помянешь именно на Кони-Айленд-авеню: «Распутин» и «Чинар», «Чайка» и «Саяны», «Беловежская пуща», «Каспий» и «Арарат». Все это кипит каждое по-своему, колготится, кричит на русском, а теперь уже немного и на иврите, фарси, армянском, турецком – кварталы вдоль бесконечного этого караванного пути облюбовали не только русские. Есть и свои китайские кварталы, и хасидские, и узбекские… Авеню очень длинная, понимаешь, ее хватало и хватает на всех. Упирается она в Брайтон-Бич, так что все рядом и все удобно.


Брайтон – район немаленький, назван по имени пляжа (или пляж по его имени – уже не ясно). Но сегодня в Брайтон условно входят и другие районы/кварталы – Кингз-хайвей, Шипсхед-Бей…
Понимаешь, баров или рюмочных в чистом виде в Америке (и на Брайтоне) не существует. Есть ночные клубы, рестораны. Причем многие из этих заведений, громко названных ресторанами, – по сути своей, по ценам, по интерьеру и качеству услуг, в общем-то, не что иное, как рюмочные. Есть еще Lounge – это нечто вроде бара в его европейском виде, только более изысканный: столики, небольшие диваны-кресла. Ну, и музыка там обычно звучит расслабляющая, такая… чувственная, латиноамериканская. Она так и называется – Lounge music.


На Манхэттене есть и русские рестораны, очень известные, можешь глянуть в интернете: Russian Samovar, Rumochnaya, Maria Ivanovna… Я их не люблю – шумно там и многолюдно, вечная толкотня.
А на Брайтоне… За многие годы бессменными остались лишь несколько марок: ресторан «Татьяна», кафе «Волна». Расположены они по соседству, прямо на деревянной набережной – знаменитом «бордвоке», променаде Ригельмана, – я писала тебе, что вижу его из своих окон? – который тянется вдоль песчаной полосы пляжей от Брайтон-Бич до Кони-Айленда с Сигейтом. В хорошую погоду столики выносятся наружу и выставляются в четыре ряда. В жаркий летний вечер, когда солнце опускается за искрящую линию горизонта, все столики обсижены публикой: океанский закат под хорошим горчичным соусом… это во все времена был наилучший аттракцион.


В заведениях этих, как правило, несколько помещений: залы торжеств, терраса (зимой крытая), да и просто уголки для забежать-тяпнуть. Все дешево и сердито, однако вид на океан! – против этого не попрешь, это в цене никогда не падает. Тут всегда можно встретить знакомых или просто завязать беседу с кем-нибудь из старичков, в любое время дня оккупирующих скамейки под старыми ажурными фонарями. И вообще, это прекрасное место для наблюдения за «цветом» эмиграции: все ходят, выпятив грудь, исполненные чувства собственной значимости, даже чуточку напористо. Старички (уходящая натура) все бодрые и политически подкованные. В них еще можно разглядеть приметы советского прошлого: золотые зубы, гамаши, трико с пузырями на коленях; как и где это все сохранялось, почему до сих пор в ходу – никому не известно…


Ну, а если твоя героиня не сторонница пафосных мест, то чуть ли не через половину Бруклина ведет к Брайтону все та же Кони-Айленд-авеню. И вот на Кони-Айленд имеется все что хошь. Я уже писала тебе: вся география СССР – «Саяны», «Душанбе», «Арарат». По большей части это банальные столовки со столь символическими ценами, что поневоле задумаешься – с чего они налоги платят? Поскольку для продажи спиртного в Нью-Йорке надо покупать лицензию, и недешевую, наливают в этих заведениях для своих-проверенных. Выносят в графинчиках или в стаканах – никогда не в рюмках, дабы «посторонние» посетители не заподозрили, не учуяли, не возроптали. Опять же интерьер: как правило, один вытянутый скучный зал с двумя рядами столов вдоль стен; официанты все те же, с теми же акцентами. Окна в этих заведениях завешаны афишками и объявлениями на злободневные темы жизни: то ищу работу, то концерт такой-то, то продаю шкаф или дачу в горах. Короче, «всегда в продаже свежие семешки!».


А Брайтон – он по-прежнему колоритный, живой, и постоянно меняется, и внешне, и по составу населения. Хотя в основе своей остается Вавилоном – шумный, грязный, приветливый и хамоватый, завален фруктами и овощами, пирожками и сладостями, грохочет старым сабвеем.
Так вот, на Брайтоне пахнет морем. Точнее, океаном. Ведь Брайтон-Бич, в который упирается Кони-Айленд-авеню, – это единственный океанский пляж Нью-Йорка. Все остальное – устья рек Гудзон и Ист-Ривер; даже великая статуя Свободы стоит вовсе не в океанских водах.
Итак, дневные клубы для «золотого возраста».


Они есть всюду – и на Манхэттене, и на Брайтоне. Но существенно разнятся по стилю, контингенту и развлечениям. Работают на всю катушку, как правило, в две смены – кто-то ходит с утра до обеда, кому-то удобнее во второй половине дня. Все очень уважительно: стариков привозят-увозят, всячески обихаживают… Для этого нужно подпадать под определенные критерии – бедность, возраст, гражданство США, проживание в конкретном районе и проч.


На Манхэттене и в других регионах США такие клубы создаются для интересного, вполне интеллектуального общения. Старички там сами группируются во всякие волонтерские группы, ходят по школам, заседают на научные темы, обмениваются книжками. Там скромный интерьер и даже в страшном сне невозможно представить какой-нибудь залихватский костюмированный бал. На Брайтоне же – в самых памятных традициях какого-нибудь профсоюзного пансионата «Фрязино» – непременные птицы-тройки на стенах, стенгазеты к праздникам, фотоотчеты о проведении ежегодного Дня Нептуна. И бесконечные конкурсы, шарады, хороводы, частушки-прибаутки – ну и спектакли. Разве что в салочки не играют – уже не по возрасту.

Sunday, February 4, 2018

Шолом-Алейхем. Мальчик Мотл

Шолем Нохумович Рабинович родился 2 марта 1859 г. в городе Переяславе В октябре 1905 г. Шолом-Алейхем пережил ужасы погрома в Киеве. Потрясённый увиденным, он уехал — в Америку, а оттуда в Женеву.
В том же году появилась первая часть повести «Мальчик Мотл». В 1908 г. писатель  вернулся в Россию, но во время одного из выступлений тяжело заболел и вынужден был лечиться за границей. Первая мировая война застала его в Германии, откуда Шолом-Алейхем перебрался в Нью-Йорк.
Шолом-Алейхем умер в Нью-Йорке от туберкулёза и похоронен на кладбище "Гора Кармель" (Mount Carmel Cemetery) в микрорайоне Глендэйл, Квинс (Glendale, Queens county, New York).


=================================

Часть Вторая. Поздравьте нас- мы уже в Америке!    
(...) Нас можно поздравить, – мы уже в Америке. То есть говорят, что мы уже в Америке. Америки мы еще не видали, так как пока что находимся в «Кестл-Гартл». То есть так это когда-то называлось. Теперь это называется не Кестл-Гартл, а Элис-Айленд.(....) Почему здесь задерживают эмигрантов-бедняков, а богатых сразу же по прибытии свободно пускают на берег? Это пристало бы русским жандармам, а не такой стране, как Америка! Здесь все должны быть равны. Чтобы не было ни богатых, ни бедных. (...)
Что мы делаем в Элис-Айленде? Ждем, покуда придут из города знакомые и родственники и нас выпишут. Хотя выписывали нас уже несколько раз. Нас переписывали, записывали и выписывали при посадке на пароход, потом на самом пароходе и теперь, когда нас высаживали. Каждый раз одно и тоже: «Кто мы такие? Куда едем? Кого имеем в Америке?»
(...) Выходит, стало быть, что портной был прав. Он заранее предсказал, что так и будет. Правда, он немного хватил через край. Он говорил, что нас запрут в хлев, а привели нас в просторное, светлое помещение и кормили совершенно бесплатно, без денег.
Замечательные, приветливые люди! Но пока мы добрались до этого помещения, господи! По длинному мосту с дверцами по сторонам проходили мы поодиночке. На каждом шагу нас останавливала какая-нибудь новая напасть с бляхой на фуражке, осматривала, разглядывала, обыскивала, ощупывала…
Прежде всего нам выворачивали белой бумажкой веки наизнанку и осматривали глаза. Затем – все остальное. Каждый делал на нас пометку каким-то мелком и указывал рукой, куда идти – направо или налево. И только после этого мы попали в большую комнату, о которой я вам говорю. И только там мы нашли один другого. До этого мы так волновались, что потеряли друг друга. А перепуганы мы были, как телята, которых ведут на убой.
Думаете, только евреям скверно на Элис-Айленде? Другие тоже мучаются, и немало.Едет с нами целая ватага итальянцев. Все – в бархатных штанах с деревянными башмаками на ногах. Когда они ходят, башмаки стучат, как конские копыта. Славные, замечательные люди! (...)
И надо же случиться беде. Уже в самом конце, когда дошло дело до опроса, один из них проболтался. Рассказал правду, что их вызвал подрядчик на работу из Лондона, по контракту, на постройку какого-то моста. А это, говорят, в Америке не разрешается. Их хотят отослать обратно.
Въезд в Нью-Йорк ужасен! Сама по себе езда не так страшна, как пересадка из одного вагона в другой. Только как будто бы сели, – и уже вы летите, как орлы, где-то в вышине по длинному узкому мосту, – убиться можно! Это у них называется «элевейтор». Думаете, это все? Не торопитесь! Вылезаете из «элевейтора», пересаживаетесь в другой вагон, спускаетесь по лестнице, словно в погреб, и летите уже под землей, да так быстро, что в глазах мелькает. Это уже называется «цобвей».  (.....)
Казалось бы, мы уже побывали на всем свете. Видели, казалось бы, трамваи и во Львове, и в Кракове, и в Вене, и в Антверпене, и в Лондоне. Но такой тесноты, такой толкотни и давки, как здесь, в этом аду, мы нигде не видали! Булавочной головке упасть некуда. Один выходит, двое входят. Сидеть негде. Приходится стоять. Падаешь. Надо держаться за кольцо. Здесь это называется «висеть на страпе». Все тело млеет. А поможет бог и освободится место, – на него много охотников. Наконец с трудом захватываешь место. Оглянешься, – сидишь между двух черных людей. Негр и негритянка. Какие странные люди! Ужасно толстые губы, крупные белые зубы и белые ногти. Сидят и что-то жуют, будто жвачку, как быки. (.....)
Пришел конец и нашему въезду в Нью-Йорк. Мы уже на улице. Здесь это называется «стрит».
Если бы я не знал, что мы в Америке, я был бы уверен, что мы в Бродах или во Львове. Те же мужчины, те же женщины, те же крики и та же грязь, что и там. Только что шум и сутолока здесь гораздо больше и грохот сильнее. Да и дома выше, не в пример выше. Шесть этажей – это чепуха. Есть дома в двенадцать этажей, и в двадцать, и в тридцать, и в сорок… И еще выше. Но об этом потом.
Кто не видал нью-йоркской «стрит», тот ничего интересного не видал. Чего тут только нет! Мужчины торгуют, женщины сидят и беседуют. Дети спят в колясках. Коляски здесь называются «кереджес». Все они одинаковы. Здесь же на улице кормят маленьких молоком из бутылочек. Дети постарше играют во всевозможные игры: в пуговицы, в «бол», играют в колясках, в саночках, катаются на «скэйтс». Это такая штука на четырех колесиках, которую привязывают к ногам. На них бегают. От шума и детских голосов оглохнуть можно. Улица принадлежит детям. Никто не посмеет прогнать их отсюда. Вообще, Америка – страна, созданная для детей. За это я люблю ее.(....)
В Америке – обычай: переезжать. То есть перебираться из одной квартиры в другую, меняют одно дело на другое. Все обязаны переезжать. Если кто-нибудь не переезжает по доброй воле, – его заставляют.
То есть, если вы не платите за квартиру, на вас подают в суд и выбрасывают на улицу. Это называется: вас выселили. Не удивляйтесь поэтому, если вас спросят: «Когда вы переезжаете?» А когда спрашивают, надо отвечать. Вы, пожалуй, думаете, что здесь всюду чистота, как в Антверпене, что никто не плюет на улице? Ошибаетесь. Плюют и харкают на чем свет стоит. Америка – свободная страна. Разве что на Пятой Авеню не плюют. Да и то не везде. Только там, где живут миллионеры. Миллионеры не плюют. Плюет только тот, кому нехорошо. А богачу хорошо, – чего ему плеваться?…

 Прочитать полностью можно вот здесь

Thursday, January 4, 2018

Уолт Уитмен. На Бруклинском перевозе

Уолт Уитмен  родился 31 мая 1819 года недалеко от города  Хантингтон ,  Лонг-Айленд.  В 1923 его году семья перебралась в Бруклин. Первое издание его самой знаменитой книги  «Листья  травы» было выпущено на деньги Уитмена, но без указания его имени. В него вошли 12 стихотворений и поэм без названия. В предисловии к первому изданию поэм он писал: «Американцы, независимо от своей расовой принадлежности, во все времена были, по всей вероятности, самыми поэтичными в мире людьми. Что там говорить: сами Соединенные Штаты — это одна величайшая поэма».
В 1907 году Корней Чуковский опубликовал переводы Уолта Уитмена.  Чуковский  в своей книге "Мой Уитмен" пишет :"
Уолт Уитмен был кумир моей молодости.  Он встал предо мною во весь рост еще в 1901 году — шестьдесят восемь лет тому назад. Я купил за четвертак его книгу у какого-то матроса в одесском порту, и книга сразу проглотила меня всего с головой.Это была книга великана, отрешенного от всех мелочей нашего муравьиного быта. Я был потрясен новизною его восприятия жизни и стал новыми глазами глядеть на все, что окружало меня, — на звезды, на женщин, на былинки травы, на животных, на морской горизонт, на весь обиход человеческой жизни. Все это возникло предо мною, озаряемое миллионами солнц, на фоне бесчисленных тысяч веков.(...) Первая в России заметка о стихах Уитмена появилась в январской книге "Отечественных записок" за 1861 год, причем автор заметки был простодушно уверен, что эти стихи - не стихи, а роман!(...) В 1872 году И. С. Тургенев настолько увлекся поэзией Уолта Уитмена, что сделал попытку перевести на русский язык несколько его стихотворений (...)


1
Река, бурлящая подо мной! Тебе смотрю я в лицо!
Вы, тучи на западе, ты, солнце почти на закате, вам
также смотрю я в лицо.
Толпы мужчин и женщин, в будничных платьях, как все вы мне
интересны!
И тут, на пароме, сотни и сотни людей, спешащих домой, вы все
для меня интересней, чем это кажется вам,
Вы все, кто от берега к берегу будете год за годом переезжать
на пароме, вы чаще в моих размышленьях, чем вам
могло бы казаться.
2

Неощутимую сущность мою я вижу всегда и во всем.
Простой, компактный, слаженный строй, - пускай я распался
на атомы, пусть каждый из нас распался, - мы все -
частицы этого строя.
Так было в прошлом, так будет и в будущем,
Всечасные радости жизни - как бусинки в ожерелье -
при каждом взгляде, при каждом услышанном звуке, везде,
на прогулке по улицам, при переезде реки,
Теченье, так быстро бегущее, спешащее вместе со мною туда,
далеко,
И следом за мною - другие, и связь между ними и мной,
Реальность этих других, их жизнь и любовь, и слух, и зренье.
Другие взойдут на паром, чтоб с берега ехать на берег,
Другие будут смотреть, наблюдая теченье,
Другие увидят суда на севере и на западе от Манхаттена,
и Бруклинские холмы на юге и на востоке,
Другие увидят большие и малые острова,
Полвека пройдет, и на переправе их снова увидят другие,
и снова солнце увидят, почти перед самым закатом,
И сто лет пройдет, и много еще столетий, и все это снова увидят
другие,
И будут радоваться закату, и спаду прилива, и обнажившему
берег отливу.
3

Ничто не помеха - ни время, ни место, и не помеха -
пространство!
Я с вами, мужчины и женщины нашего поколения и множества
поколений грядущих,
И то, что чувствуете вы при виде реки или неба - поверьте, это
же чувствовал я,
И я был участником жизни, частицей живой толпы, такой же,
как всякий из вас,
Как вас освежает дыханье реки, ее широкий разлив - они и меня
освежали,
Как вы стоите над ней, опершись о перила, несомые быстрым
теченьем, так сам я стоял, уносимый,
Как видите вы, так видел и я неисчислимые мачты,
широкоствольные трубы больших пароходов я видел.
Я сотни раз пересекал эту реку и видел солнечный диск почти
перед самым закатом,
Я видел декабрьских чаек, я видел, как на недвижных крыльях
они парят над водой, слегка покачиваясь в полете,
Я видел, как желтый луч зажигает их оперенье,
но часть его остается в глубокой тени,
Я видел медлительные круги, друг за дружкой бегущие борозды
от кораблей, направлявшихся к югу,
Я знаю, как небо, по-летнему синее, отражается в тихой воде,
Я знаю, как ослепляет сверкающий солнечный след,
Как выглядит ореол из лучей, подобных тончайшим
центростремительным спицам, вкруг тени, упавшей
от моей головы на воду, искрящуюся под солнцем,
Я любовался прозрачной дымкой, окутывающей холмы на юге
и юго-западе,
Смотрел на дымы, косматые, словно овечье руно,
и чуть отливавшие фиолетовым,
Смотрел на внешнюю гавань и на входящие в порт корабли,
Следил, как приближались они, и на них были те, кто мне близки,
Я видел белые паруса плывущих шлюпок и шхун и видел суда
на якоре,
Матросов, крепящих снасти, карабкающихся на мачты,
И круглые мачты, и зыбкие палубы, и змейками вьющиеся
вымпела,
Большие и малые пароходы, и лоцманов в лоцманских будках,
И белый след за кильватером, и колеса, дрожащие в быстром
вращенье,
Я флаги всех наций видал, я видел, как опускают их на закате,
Как черпают землю со дна машины, и волны бегут кружевами,
крутя и дробя свои белые гребешки,
Пространства, бледнеющие вдали, и в доках гранитные серые
стены портовых складов,
И ввечеру, на светлой воде - темнеющие буксиры, прижавшиеся
к бортам широких, медлительных барж, и лодки, груженные
сеном, и кое-где - запоздалые лихтеры,
И там, во тьме, на другом берегу - разверстые зевы плавильных
печей, пылающих ярко, слепящих глаза, бросающих свет
на кровли домов и в провалы улиц из черноты, где бешено
пляшет их красный и желтый огонь.
4

И это, и все, и везде казалось мне точно таким же, каким оно
кажется вам,
Я очень любил города, я любил величавую, быструю реку,
Все женщины, все мужчины, которых я узнавал, были мне близки,
И так же другие - все те, кто меня вспоминают в прошедшем,
потому что я видел их в будущем
(Это время придет, хоть я еще здесь - и днем и ночью
я здесь).
5

Так что же тогда между мной и вами?
Что стоит разница в десять лет или даже в столетья?
И что б это ни было, в этом ли дело, когда ни пространство;
ни время не могут нас разделить;
И я жил на свете, я Бруклин любил - обильный холмами, был
он моим,
И я бродил по Манхаттену, и я в омывающих остров соленых
водах купался,
Меня, как вас, волновали внезапно рождающиеся вопросы,
Днем, среди шумной толпы, они набегали вдруг на меня,
И ночью, когда приходил я домой, когда лежал я в постели,
они являлись ко мне,
И я возник из водной стихии, из которой возникла вся жизнь,
И, обретя свое тело, обрел я и личность свою,
И то, что я существую, познал через тело свое, и то, чем я мог
стать, через тело свое и познал бы.
6

Не только на вас падают темные тени,
И на меня извечная тьма бросала тени свои,
Мне лучшее, что сотворил я, казалось пустым, сомнительным,
Но разве и вправду не были мелки те мысли, что мне
представлялись великими?
Не вам одним известно, что значит зло,
Я тоже знаю, что значит зло,
Я тоже завязывал старый узел противоречий,
Я болтал и смущался, лгал, возмущался, крал и завидовал,
Я был похотлив, коварен и вспыльчив, - мне стыдно сказать,
какие таил я желанья,
Я был капризен, тщеславен, жаден, я был пустозвон, лицемер,
зложелатель и трус,
И волк, и свинья, и змея - от них и во мне было многое,
Обманчивый взгляд, скабрезная речь, прелюбодейные мысли -
всем этим грешил и я сам,
Упрямство, ненависть, лень, надменность и даже подлость -
во всем этом был я повинен.
Я был такой же, как все, и жил я так же, как все.
Но шел ли я мимо иль приближался - меня называли по имени
звонкие, громкие, юные голоса,
Когда я стоял, я чувствовал на шее их руки, когда я сидел, меня
небрежно касалось их тело,
Я видел многих, кого любил, на улице, на пароме,
в общественных залах - но я никогда не говорил им ни
слова,
Я жил одною жизнью со всеми, я так же смеялся, терзался
и спал,
Играл свою роль, как пристало актеру или актрисе,
Все ту же старую роль, которая - как сумеешь - будет великой,
Иль малой, если не сдюжишь, или великой и малою вместе.
7

И вот я к вам приближаюсь,
Как думаете вы теперь обе мне, так думал я прежде о вас - я
готовился к вашему приходу.
Я долго, серьезно думал о вас прежде, чем вы родились.
Кто мог предвидеть, что так оно будет?
Кто знает, как я этому рад?
Кто знает - а что, если я, несмотря на все разделившее нас
расстояние, в эти минуты смотрю на вас, хоть вам-то мена
не дано увидеть.
8

Ах, что может быть величавей, что может быть для меня
прекрасней, чем этот Манхаттен, вздыбленный мачтами?
Моя река, и закат, и кружевные шалящие волны прилива?
И чайки, покачивающие корпус, и в сумерках лодки, груженные
сеном, и кое-где запоздалые лихтеры?
Какие боги прекраснее тех, кто пожимает мне руку, чьи голоса,
любимые мной, зовут меня быстро и громко по имени,
когда я приближаюсь?
Что может быть крепче бесплотных уз, надежно меня связавших
и с женщиной и с мужчиной, которые смотрят мне в лицо?
Что с вами сплавляет меня теперь и в вас перельет мои мысли?
Не правда ли, мы понимаем друг друга?
Что я обещаю без слов - вы разве не приняли молча?
Чему не научит ученье, чего не достигнет и проповедь -
достигнуто нами, не правда ли?
9

Струись, река, поднимайся вместе с приливом и снова отхлынь,
когда настанет отлив!
Шалите, играйте, гребенчатые, закрученные барашками волны!
Закатные, многоцветные облака! Своей красотой захлестните
меня и все поколенья мужчин и женщин, которым явиться -
после меня!
Переезжайте от берега к берегу, несметные, шумные толпы!
Вздымайтесь, высокие мачты Маннахатты! Вздымайтесь,
прекрасные всхолмия Бруклина!
Пульсируй, мой любознательный мозг! Ставь вопросы и сам
ответствуй!
Вглядись в извечный поток явлений!
Гляди, влюбленный и жаждущий взор, на улицы, в жилища,
в большие общественные залы!
Звучите, юные голоса! И громко и музыкально зовите меня
по имени!
Живи, старуха жизнь! Играй свою роль, как подобает актеру или
актрисе!
Играй свою старую роль, которая велика иль мала - зависит от
каждого, кем эта роль создается!
Представьте все, кто читает меня: а вдруг, невидимый вами,
теперь смотрю я на вас;
Вы крепкими будьте, перила, и впредь, чтобы поддерживать тех,
кто праздно облокотился и все же спешит вслед
за спешащей рекой;
Летите, птицы морские! Летите вдаль или чертите круги, - большие
круги высоко над водою;
А вы принимайте летнее небо, вы, синие воды, держите его, чтоб
каждый опущенный взор мог досыта им насладиться;
Лучитесь, тончайшие спицы света, вкруг тени от моей головы иль
от другой головы на освещенной солнцем воде!
Вы, корабли у входа в гавань! Плывите туда иль обратно, - ты,
белопарусный шлюп, вы, лихтеры, быстрые шхуны!
Вздымайтесь гордо, флаги всех наций! И опускайтесь в свой час
на закате!
Взметайте свой пламень ввысь, плавильные печи! Бросайте
в сумерки черные тени! Бросайте на крыши домов
то красный, то желтый свет!
Явленья, отныне и впредь являйте сущность свою!
А ты, неизбежный покров, продолжай обволакивать душу.
Над телом моим для меня, над вашим телом для вас пусть реет
божественный наш аромат,
Цветите, вы, города, - несите к ним грузы свои, несите свое
полноводье, широкие, сильные реки,
Растите, и ширьтесь, и будьте выше всего, что явлено в царстве
Духа,
Материя, существуй, ибо что же другое бессмертно!
Вы ждали, безгласные лики, вы ждете, всегда прекрасны,
И мы принимаем вас, не колеблясь, мы жаждем вас неизменно,
А вы не отринете нас, пред нами не затаитесь,
Вы наша помощь во всем, мы вас не отвергнем - мы вас
утверждаем в себе,
Мы вас не исследуем, нет! - Мы просто вас любим - ибо вы
совершенны.
Вы отдаете лепту вечности,
И - велики вы или малы - вы отдаете лепту душе.


http://wysotsky.com/0009/344.htm